Пушкин  
Александр Сергеевич Пушкин
«Гордиться славою своих предков не только можно, но и должно;
не уважать оной есть постыдное малодушие.»
О Пушкине
Биография
Хронология
Герб рода Пушкиных
Семья
Галерея
Памятники Пушкину
Поэмы
Евгений Онегин
Стихотворения 1813–1818
Стихотворения 1819–1822
Стихотворения 1823–1827
Стихотворения 1828–1829
Стихотворения 1830–1833
Стихотворения 1834–1836
Хронология поэзии
Стихотворения по алфавиту
Коллективные стихи
Проза
Повести Белкина
Драмы
Сказки
Заметки и афоризмы
Автобиографическая проза
Историческая проза
История Петра
История Пугачева
Письма
Деловые бумаги
Статьи и заметки
  Мои замечания об русском театре
  О прозе
  О причинах, замедливших ход нашей словесности
  Примечания к «Цыганам»
  Возражение на статью Бестужева
  О г-же Сталь и о г. А. М-ве
О предисловии г-на Лемонте к переводу басен Крылова
  О поэзии классической и романтической
  О стихотворении «Демон»
  Об Андре Шенье
  О трагедии
  О народности в литературе
  Возражение на статьи Кюхельбекера в «Мнемозине»
  О народном воспитании
  Об альманахе «Северная лира»
  Стихотворения Евгения Баратынского 1827 г.
  О драмах Байрона
  Материалы к «Отрывкам из писем, мыслям и замечаниям»
  «Если звание любителя отечественной литературы...»
  О трагедии Олина «Корсер»
  Письмо к издателю «Московского вестника»
  Возражение на статью «Атенея»
  О поэтическом слоге
  «Бал» Баратынского
  О публикации Бестужева-Рюмина в «Северной звезде»
  О «Ромео и Джюльете» Шекспира
  О «Некрологии генерала от кавалерии Н. Н. Раевского»
  Общество московских литераторов
  О переводе романа Констана «Адольф»
  Илиада Гомерова, переведенная Гнедичем
  Разговор о критике
  О «Разговоре у княгини Халдиной» Фонвизина
  О новейших блюстителях нравственности
  Невский альманах на 1830 год
  Объяснение по поводу заметки об «Илиаде»
Публицистика
Переводы
Статьи о Пушкине
Стихи о Пушкине, Пушкину
Словарь миф. имен
Ссылки
Карта сайта
 

Статьи и заметки » О предисловии г-на Лемонте к переводу басен Крылова

Любители нашей словесности были обрадованы предприятием графа Орлова, хотя и догадывались, что способ перевода, столь блестящий и столь недостаточный, нанесет несколько вреда басням неподражаемого нашего поэта. Многие с большим нетерпением ожидали предисловия г-на Лемонте[1]; оно в самом деле очень замечательно, хотя и не совсем удовлетворительно. Вообще там, где автор должен был необходимо писать понаслышке, суждения его могут иногда показаться ошибочными; напротив того, собственные догадки и заключения удивительно правильны. Жаль, что сей знаменитый писатель едва коснулся до таких предметов, о коих мнения его должны быть весьма любопытны. Читаешь его статью <*> с невольной досадою, как иногда слушаешь разговор очень умного человека, который, будучи связан какими-то приличиями, слишком многого не договаривает и слишком часто отмалчивается.

Бросив беглый взгляд на историю нашей словесности, автор говорит несколько слов о нашем языке, признает его первобытным, не сомневается в том, что он способен к усовершенствованию, и, ссылаясь на уверения русских, предполагает, что он богат, сладкозвучен и обилен разнообразными оборотами.

Мнения сии нетрудно было оправдать. Как материал словесности, язык славяно-русский имеет неоспоримое превосходство пред всеми европейскими: судьба его была чрезвычайно счастлива. В XI веке древний греческий язык вдруг открыл ему свой лексикон, сокровищницу гармонии, даровал ему законы обдуманной своей грамматики, свои прекрасные обороты, величественное течение речи; словом, усыновил его, избавя таким образом от медленных усовершенствований времени. Сам по себе уже звучный и выразительный, отселе заемлет он гибкость и правильность. Простонародное наречие необходимо должно было отделиться от книжного; но впоследствии они сблизились, и такова стихия, данная нам для сообщения наших мыслей.

Г-н Лемонте напрасно думает, что владычество татар оставило ржавчину на русском языке. Чуждый язык распространяется не саблею и пожарами, но собственным обилием и превосходством. Какие же новые понятия, требовавшие новых слов, могло принести нам кочующее племя варваров, не имевших ни словесности, ни торговли, ни законодательства? Их нашествие не оставило никаких следов в языке образованных китайцев, и предки наши, в течение двух веков стоная под татарским игом, на языке родном молились русскому богу, проклинали грозных властителей и передавали друг другу свои сетования. Таковой же пример видели мы в новейшей Греции. Какое действие имеет на порабощенный народ сохранение его языка? Рассмотрение сего вопроса завлекло бы нас слишком далеко. Как бы то ни было, едва ли полсотни татарских слов перешло в русский язык. Войны литовские не имели также влияния на судьбу нашего языка; он один оставался неприкосновенною собственностию несчастного нашего отечества.

В царствование Петра I-го начал он приметно искажаться от необходимого введения голландских, немецких и французских слов. Сия мода распространяла свое влияние и на писателей, в то время покровительствуемых государями и вельможами; к счастию, явился Ломоносов.

Г-н Лемонте в одном замечании говорит о всеобъемлющем гении Ломоносова; но он взглянул не с настоящей точки на великого сподвижника великого Петра.

Соединяя необыкновенную силу воли с необыкновенною силою понятия, Ломоносов обнял все отрасли просвещения. Жажда науки была сильнейшею страстию сей души, исполненной страстей. Историк, ритор, механик, химик, минералог, художник и стихотворец, он всё испытал и всё проник: первый углубляется в историю отечества, утверждает правила общественного языка его, дает законы и образцы классического красноречия, с несчастным Рихманом предугадывает открытия Франклина, учреждает фабрику, сам сооружает махины, дарит художества мозаическими произведениями и наконец открывает нам истинные источники нашего поэтического языка[2].

Поэзия бывает исключительною страстию немногих, родившихся поэтами; она объемлет и поглощает все наблюдения, все усилия, все впечатления их жизни: но если мы станем исследовать жизнь Ломоносова, то найдем, что науки точные были всегда главным и любимым его занятием, стихотворство же иногда забавою, но чаще должностным упражнением. Мы напрасно искали бы в первом нашем лирике пламенных порывов чувства и воображения. Слог его, ровный, цветущий и живописный, заемлет главное достоинство от глубокого знания книжного славянского языка и от счастливого слияния оного с языком простонародным. Вот почему предложения псалмов и другие сильные и близкие подражания высокой поэзии священных книг суть его лучшие произведения.<**> Они останутся вечными памятниками русской словесности; по ним долго еще должны мы будем изучаться стихотворному языку нашему; но странно жаловаться, что светские люди не читают Ломоносова, и требовать, чтобы человек, умерший 70 лет тому назад, оставался и ныне любимцем публики. Как будто нужны для славы великого Ломоносова мелочные почести модного писателя!

Упомянув об исключительном употреблении французского языка в образованном кругу наших обществ, г. Лемонте столь же остроумно, как и справедливо, замечает, что русский язык чрез то должен был непременно сохранить драгоценную свежесть, простоту и, так сказать, чистосердечность выражений. Не хочу оправдывать нашего равнодушия к успехам отечественной литературы, но нет сомнения, что если наши писатели чрез то теряют много удовольствия, по крайней мере язык и словесность много выигрывают. Кто отклонил французскую поэзию от образцов классической древности? Кто напудрил и нарумянил Мельпомену Расина и даже строгую музу старого Корнеля? Придворные Людовика XIV. Что навело холодный лоск вежливости и остроумия на все произведения писателей 18 столетия? Общество M-e du Deffand, Boufflers, d’Epinay [3];, очень милых и образованных женщин. Но Мильтон и Данте писали не для благосклонной улыбки прекрасного пола[4].

Строгий и справедливый приговор французскому языку делает честь беспристрастию автора. Истинное просвещение беспристрастно. Приводя в пример судьбу сего прозаического языка, г. Лемонте утверждает, что и наш язык, не столько от своих поэтов, сколько от прозаиков, должен ожидать европейской своей общежительности. Русский переводчик оскорбился сим выражением; но если в подлиннике сказано civilisation Européenne [5];, то сочинитель чуть ли не прав.

Положим, что русская поэзия достигла уже высокой степени образованности: просвещение века[6] требует пищи для размышления, умы не могут довольствоваться одними играми гармонии и воображения, но ученость, политика и философия еще по-русски не изъяснялись; метафизического языка у нас вовсе не существует. Проза наша так еще мало обработана, что даже в простой переписке мы принуждены создавать обороты для изъяснения понятий самых обыкновенных, так что леность наша охотнее выражается на языке чужом, коего механические формы давно готовы и всем известны.

Г-н Лемонте, входя в некоторые подробности касательно жизни и привычек нашего Крылова, сказал, что он не говорит ни на каком иностранном языке и только понимает по-французски. Неправда! — резко возражает переводчик в своем примечании. В самом деле, Крылов знает главные европейские языки и, сверх того, он, как Альфиери, пятидесяти лет выучился древнему греческому. В других землях таковая характеристическая черта известного человека была бы прославлена во всех журналах; но мы в биографии славных писателей наших довольствуемся означением года их рождения и подробностями послужного списка, да сами же потом и жалуемся на неведение иностранцев о всем, что до нас касается.

В заключение скажу, что мы должны благодарить графа Орлова, избравшего истинно народного поэта, дабы познакомить Европу с литературою севера. Конечно, ни один француз не осмелится кого бы то ни было поставить выше Лафонтена, но мы, кажется, можем предпочитать ему Крылова. Оба они вечно останутся любимцами своих единоземцев. Некто справедливо заметил, что простодушие (naïveté, bonhomie [7]) есть врожденное свойство французского народа; напротив того, отличительная черта в наших нравах есть какое-то веселое лукавство ума, насмешливость и живописный способ выражаться: Лафонтен и Крылов представители духа обоих народов.

Н. К.

12 августа

P. S. Мне показалось излишним замечать некоторые явные ошибки, простительные иностранцу, например сближение Крылова с Карамзиным (сближение, ни на чем не основанное), мнимая неспособность языка нашего к стихосложению совершенно метрическому и проч.


Примечания

Напечатано в «Московском телеграфе», 1825, ч. V, № 17. Предисловие Лемонте появилось в парижском издании: «Басни русские, извлеченные из собрания И. А. Крылова с подражанием на французском и италианском языках разными авторами и с двумя предисловиями, на французском г. Лемонтея, а на италианском г. Салфия. Изданные г. Орловым», 1825.

[1] Лемонте (1762—1826) — французский историк, автор «Опыта о монархическом установлении Людовика XIV», приложенного к мемуарам Данжо (1818). См. высокую оценку этого труда в письме Пушкина Вяземскому от 5 июля 1824 г. Перевод предисловия Лемонте появился в «Сыне отечества», 1825, № 13 и 14. Пушкин нашел статью Лемонте поверхностной и откликнулся на нее более из уважения к имени автора, чем к ее содержанию. В качестве ошибок Лемонте Пушкин отмечает его утверждение, будто нашествие татар и литовцев оставило ржавчину на русском языке. Он оспаривает мнение Лемонте, который ставит в основную заслугу Ломоносову его литературные занятия и на первое место выдвигает его оды и псалмы.

Приводимый в сноске стих Сумарокова заимствован из его эпистолы «О стихотворстве». Французский стих взят из «Поэтического искусства» Буало.

Подпись Н. К., по-видимому, составлена из двух последних согласных букв фамилии: ср. лицейскую подпись «Александр Н. к. ш. п.»

[2] «...и наконец открывает нам истинные источники нашего поэтического языка» - В предисловии к первой книге «Собрания разных сочинений в стихах и в прозе» М. Ломоносова, 1757 г., «О пользе книг церковных в российском языке»; здесь Ломоносов указал, в каком жанре и как можно соединять церковнославянскую и русскую лексику.

[3] M-e du Deffand, Boufflers, d’Epinay - госпожи дю Дефан, Буфлер, д’Эпине (Франц.).

[4] Благосклонная улыбка прекрасного пола. Пушкин пародирует отдельные фразы, появившиеся в альманахе «Полярная звезда», например в выпуске на 1823 год в вступительной статье А. Бестужева: «Что нельзя совершить, дабы заслужить благосклонный взор красавицы?.. Одна улыбка женщины милой и просвещенной награждает все труды и жертвы!», или в статье А. Корниловича в выпуске на 1824 год: «Снисходительный взор ваш будет лучшею наградою для автора, улыбка вашего одобрения придаст ему новые силы» (в обращении к баронессе А.). Ср. письмо Бестужеву от 8 февраля 1824 г, (т. X).

[5] civilisation Européenne — европейская цивилизация. (Франц.)

[6] «...просвещение века...» - Всё это рассуждение Пушкин почти буквально перенес из чернового наброска 1824 г. «О причинах, замедливших ход нашей словесности».

[7] naïveté, bonhomie - наивность, добродушие. (Франц.)


<*> По крайней мере в переводе, напечатанном в «Сыне отечества». Мы не имели случая видеть французский подлинник.

<**> Любопытно видеть, как тонко насмехается Тредьяковский над славянщизнами Ломоносова, как важно советует он ему перенимать легкость и щеголеватость речений изрядной компании! Но удивительно, что Сумароков с большою точностию определил в одном полустишии истинное достоинство Ломоносова-поэта:

Он наших стран Мальгерб, он Пиндару подобен!
Enfin Malherbe vint, et, le premier en France, etc.<***>

<***> Enfin Malherbe vint, et, le premier en France, etc. — Пришел наконец Малерб, и, первый во Франции, и т. д. (Франц.)

Алфавитный указатель: А   Б   В   Г   Д   Е   Ж   З   И   К   Л   М   Н   О   П   Р   С   Т   У   Ф   Х   Ц   Ч   Ш   Э   Ю   Я   
 
 
       Copyright © 2017 GVA Studio - AS-Pushkin.ru  |   Контакты